Папины глаза

У меня есть одна слабость.

Я запоминаю взгляды.

Не слова.

Не события.

Не даты.

А взгляды.

И, если честно, вся моя жизнь - это просто длинная история одного взгляда.

Взгляда моего отца. Он называл меня «Бачам». С персидского «мой ребёнок», «мой сын».

Только меня. Из всех его детей. И в этом слове было всё.

Мне было шесть лет, когда я впервые стал взрослым.

Не по паспорту.

По обстоятельствам.

Сразу после рождения сестрёнки мама тяжело заболела. Она не могла ходить. Лежала в комнате и жила голосом.

— Соль добавь.

— Теперь помешай.

— Теперь выключай.

Отец работал в Академии наук. У него были аспиранты, исследования, люди. И его почти не было дома. А дома был я. Шестилетний.

С колготками, которые надо стирать.

С марлевыми подгузниками.

С кастрюлей, которая кипит и пугает.

С коляской, которую нужно качать.

И с маленькой девочкой. Очень спокойной. Как будто она понимала: сейчас не время капризничать. И, наверное, тогда между нами и появилась та ниточка, которую потом уже ничем не разорвать. Потому что есть любовь. А есть ответственность. И это разные вещи.

Я рано научился смотреть в глаза отцу. Они были уставшие. Очень. И каждый раз, когда он на меня смотрел, я понимал: я ему помогаю. Иногда он обнимал меня вечером. Долго. Молча. И в этих объятиях было больше смысла, чем во всех разговорах. И тихо говорил: Зафархон Алиходжаев — Бачам...

И в этих объятиях было больше смысла, чем во всех разговорах.

Потом мама выздоровела. Жизнь вернулась. Но мои обязанности нет. Они остались. Как будто жизнь сказала: - Ты уже умеешь. Продолжай.

Мне было 10, когда я сделал самую большую глупость.

Одноклассники принесли кофейный сервиз.

— Продадим?

— Продадим.

На следующий день - ещё. Потом ещё. Я вошёл во вкус. Половина им. Половина мне. Потом выяснилось, что сервизы... не совсем их. Нас нашли. Всех. И тогда отец сделал то, что я не забуду никогда. Он просто заплатил. За всё. Потому что я был «из благополучной семьи». А мои одноклассники нет. И всё. Никаких криков. Никаких наказаний. Только взгляд. Тихий.

Тяжёлый. Честный. И мама тихо сказала: — Вот ваш ребёнок... Бачатон...

А отец посмотрел на меня и спокойно ответил: — Бачам.

И в этом «Бачам» было больше веры, чем в любых словах. И с тех пор каждый раз, когда жизнь предлагает что-то «лёгкое» - я вспоминаю его глаза. И понимаю: не надо.

В 13 лет я поехал в Артек. И там случилось всё сразу.

Первая любовь. Письма. Ожидание. И открытка с поцелуями губной помадой. Отец нашёл её случайно.

Посмотрел. И... улыбнулся. Тихо. С хитринкой. И в этом взгляде было: Всё нормально. Так и должно быть. И сказал: — Бачам...

И я понял - он отпускает.

В 17 я впервые напился. Глупо. Не вовремя. Мне продали историю, что победу в международном конкурсе надо отмечать именно так. Я напился в другом городе, а отец оказался рядом. И увидел меня таким. И в его глазах был страх. Настоящий. И разочарование. Я тогда впервые по-настоящему возненавидел себя. Утром я проснулся от того, что он гладит мои волосы. Я начал просить прощения. Объяснять причину. А он рассказал историю. Про Великую Отечественную войну. Про братьев моей любимой бабушки. Их было пять. Про одного, который вернулся без ног. Остальные не вернулись. Начал пить. И умер в снегу. И папа обнял меня и сказал: -Бачам. Я испугался, что это в тебе.

Я объяснил. Он слушал. И я видел, как уходит страх.

Как растворяется боль. Как возвращается любовь. И тогда я понял: побеждать - важно. Но не потерять себя важнее. С тех пор я не пью. И не курю. Курить пробовал невкусно.

Зафархон Алиходжаев В 23 я женился. За неделю. Поставил отца перед фактом. По телефону. Я не видел его глаз. И, если честно, не хотел. Иногда проще не видеть. Но услышал паузу.

И тихое: — Бачам...

Но я всю жизнь потом пытался догнать его ожидания.

Быть быстрее. Выше. Сильнее. Каждую победу - ему.

Всегда ему.

В 24 у меня родился сын. И я вдруг понял, что начинаю смотреть так же, как он. И это испугало. И обрадовало одновременно. Потому что у сына - его глаза.

И это какой-то странный, тихий подарок.

И ещё было одно. Каждый раз, когда я приезжал в Душанбе, я заходил домой на цыпочках. Тихо. Аккуратно.

Проходил в его комнату. Ложился рядом. И он, даже не открывая глаз, говорил: — Бачам приехал.

И в этот момент мир становился на место.

В 32 мне позвонили: — Отец в больнице.

Я был рядом через 9 часов. Инсульт. Он лежал с закрытыми глазами. Я ждал. Очень. Когда он очнулся, первое, что он сказал: — Бачам приехал?

Я сказал: — Да, Дададжон, я здесь.

Я подошёл. Он посмотрел. И протянул руки. И в этот момент я понял: для него я всегда был тем самым шестилетним мальчиком. Который справится.

Потом были больничные дни. И ночи. И мои мысли.

Тяжёлые. Честные. Про то, что не досидел. Не доехал. Не договорил. И это самое страшное: когда уже нельзя исправить, но можно всё понять.

Мне было 33. Родителям - 35 лет вместе. После инсульта память у отца начала уходить. Многое исчезло.

Но осталось главное. Он начал читать маме стихи.

Гамзатова. Наизусть. Как будто память сама решила: это нельзя потерять. И иногда сбивался. И тогда смотрел на неё и тихо говорил: — Бачам... помоги...

И я подсказывал. И вдруг понял: любовь --- это не то, что мы говорим. А то, что остаётся, когда мы уже почти ничего не помним.

Отца не стало в 2015 году. И казалось бы - взгляды уходят вместе с человеком. Но это не так. Они остаются.

Они продолжаются. Во мне. В моих детях. В каждом решении, которое я принимаю. Иногда я ловлю себя на том, что смотрю так же, как он. И, наверное, это главное, что он мне оставил. Не советы. Не правила. Не слова. А свой взгляд. Который всегда внутри. И голос который слышу внутри: — Бачам.

Зафархон Алиходжаев И становится светло. И больно. Одновременно. Потому что его нет. И потому что он есть.

Э П И Л О Г Пятница, 27 марта Одиннадцать лет назад это тоже была пятница.

Я встал, покормил папу, поговорил с ним как обычно, ни о чём и обо всём сразу и пошёл в мечеть на пятничный намаз. В доме было полно людей. Мамы не стало почти две недели назад, и с тех пор через наш дом каждый день проходили сотни людей: тётки, дядьки, соседи, знакомые знакомых. Они приходили почтить память, сидели, пили чай, разговаривали. А я держал оборону у комнаты папы. Чтобы его никто не тревожил.

Чтобы он просто лежал и дышал.

Вернулся из мечети, зашёл к нему, покормил обедом.

Рассказал про проповедь что говорил имам, как народу было много. Папа слушал. Слушал-слушал. Потом Зафархон Алиходжаев говорит: — Почитай мне суру Ясин.

Я сделал вид, что не понял.

— Пап, какой Ясин? Всё будет хорошо. Ты поправишься.

Он говорит: — Да. Поэтому и почитай. «Ясин» это сура, которую называют «Сердцем Корана» и читают, когда человек болен. Чтобы Господь даровал исцеление. Но её читают и тогда, когда хотят, чтобы Господь облегчил участь. Забрал боль. Ну, то есть душу.

Папа это знал. Я тоже знал. Я достал книгу и начал читать.

Я не знаю эту суру наизусть - она большая. Читал по книге. Папа закрыл глаза. Когда я закончил, он говорит: красиво. Почитай ещё раз. Я почитал ещё раз. Потом ещё. Потом покормил его ужином - он почти ничего не съел. Потом ещё раз. Ещё раз. Ещё.

Где-то до часу ночи он просил читать снова.

Потом я помыл его, переодел во всё чистое и лёг у его ног. Постель была прямо там, у его ног. Я не хотел быть далеко.

Утром встал, совершил омовение, почитал намаз.

Папа проснулся, спрашивает: — Как ты?

— Хорошо, - говорю. - Сейчас организую завтрак.

Зашла Лиля, его медсестра. Я прошу: сделай папе кашу. Она пошла. А я начал подкладывать папе подушки под спину чтобы выпрямить, чтобы удобнее было есть.

Он говорит: — Не надо. Не хочу подушек.

Я тогда сел сзади него и обнял его, чтоб он облокотился об меня. Просто обнял и всё. Он откинул голову, посмотрел на меня снизу вверх. Долго смотрел.

И говорит: — Даааааааа. Только ты так можешь. Это долгое пронзительное «да» шло из сердца.

Это было в субботу, 28-го. А потом я исполнил последний долг перед отцом. Омыл его. Своими руками.

И завернул в саван. Есть вещи, которые невозможно описать. Не потому, что не хватает слов. Слов хватает.

Просто некоторые вещи не для слов. Они для рук. Для тишины. Для того момента, когда ты делаешь всё правильно и медленно, потому что торопиться уже некуда и незачем.

Я омыл его. Завернул в белое. Отпустил.

А сейчас пятница, 27-е. Сейчас я ещё только читаю ему Ясин.

Сегодня я целый день не нахожу себе места. Уже прошёл шестнадцать тысяч шагов. Пришёл домой и снова хочу выйти. Просто идти. Просто чтобы ноги шли куда-нибудь, потому что внутри - некуда.

Зафархон Алиходжаев Только ты так можешь.

Я помню, пап. «Счастье — это когда тебя провожают с завтраком.

Когда тебя встречают улыбкой.

Когда ты умеешь быть нужным.

И позволяешь себя любить.»

— Зафархон Алиходжаев