Горящий Рубин

С передачей «Поле чудес» у меня вообще сложились отношения не интеллектуальные, а азартные.

Я не столько угадывал слова, сколько внутренне прикидывал, где тут сектор «приз» и как его правильно поймать. И, если честно, к тому моменту у меня уже был некоторый практический опыт... скажем так... альтернативных форм телевидения. В школьном масштабе. С элементами экономики. Настолько элементами, что однажды в мою деятельность вмешалась завуч и аккуратно, но решительно закрыла мой первый финансовый институт.

Но это отдельная история. Почти отдельная жизнь.

А эта про телевизор.

Зафархон Алиходжаев В какой-то момент родители купили новый.

Это было событие. Не просто покупка, а смена эпохи.

Новый телевизор не нужно было переключать тяжёлым тумблером. Он был кнопочный. Современный. Почти вежливый. Казалось, что он сейчас сам поздоровается и предложит чай.

А старый «Рубин» переехал в детскую. Не как техника.

Как заслуженный ветеран труда.

Его папа купил перед Олимпиадой в Москве, и он честно отработал больше десяти лет. Он ломался, конечно. Но не сдавался. И у него была своя команда реанимации. Если поломка была сложная приходил дядя Лёва Вайнберг. Он работал медленно, с паузами, с выражением лица человека, который сейчас либо починит телевизор, либо поймёт устройство вселенной.

Если попроще приходил дядя Абдувахоб из соседнего подъезда. Быстро, уверенно, без лишних слов. Починил, ушёл. Даже телевизор иногда не успевал понять, что произошло.

Но однажды даже они не помогли.

К тому моменту «Рубин» уже переключался плоскогубцами. Причём аккуратно. С уважением. Как будто ты не канал меняешь, а договариваешься с ним. И вот он окончательно замолчал. И остался стоять в комнате как памятник самому себе.

Меня это категорически не устраивало.

Потому что, если в комнате есть телевизор он должен работать. Это не обсуждается. Это как воздух. Как справедливость. Я начал действовать.

Учитывая, что в семье дяди Абдувахоба меня любили, а с его сыном Шарифом мы дружили, переговоры прошли успешно. К нам пришёл мастер. Он долго что-то крутил, менял лампы, заглядывал внутрь телевизора так, будто там прячется смысл жизни, который от него зачем-то скрывают. И вдруг телевизор ожил.

Цвета, правда, были странные. Мир стал серо-зелёным. Иногда появлялись вспышки нормальной жизни, как будто телевизор вспоминал, что он вообще-то цветной.

Я стоял с зеркалом напротив экрана и помогал мастеру настраивать изображение. Почему через зеркало я не знаю до сих пор. Но тогда это казалось абсолютно логичным. Это был уже не ремонт. Это был обряд.

В конце мастер сказал: — Это всё кинескоп.

И ушёл.

Мне было достаточно. У нас дома теперь было два телевизора.

НОВЫЙ. И МОЙ.

Я стал другим человеком. Я делал уроки еще быстро.

Очень быстро. С чувством ответственности и Зафархон Алиходжаев внутреннего смысла. Потому что меня ждал мой телевизор.

И вот одна пятница. Вечер. Папа в командировке в Москве. Мама занята младшей сестрой. У нас в комнате два разобранных кресла-кровати, и мы с братом готовимся ко сну. Как обычно, перед сном у нас случился конфликт. Небольшой. Семейный. Философский. Кто будет натягивать накомарник. Накомарник был большой.

Серьёзный. Требовал усилий и, возможно, внутренней готовности к подвигу. Желающих не было.

Началась перепалка. С аргументами. С интонацией. С характером.

В какой-то момент брат отвернулся, накрылся подушкой и сказал: --- Меня комары не кусают.

И лёг спать. Накомарник остался лежать. Я остался с телевизором. Шло «Поле чудес».

Я смотрел. И, как это обычно бывает с великими планами, заснул. Проснулись мы от маминого крика. Я открыл глаза и первое, что увидел: в углу комнаты горит мой телевизор. Комната была заполнена дымом.

Настоящим. Плотным. Таким, в котором мысли становятся медленными, а жизнь какой-то нереальной. И уже много лет спустя я иногда думаю: как же нам тогда повезло, что мы поленились натягивать накомарник.

Потому что он бы загорелся первым. Большой. Сухой.

Марлевый. И, возможно, мы с братом просто не успели бы проснуться. Но тогда мы этого не понимали. Тогда всё было как кино. Соседи начали забегать к нам. Один за другим. С вёдрами. Потому что ночью воды не было, но у каждого был запас. На всякий случай. И вот этот случай наступил.

Они тушили пожар. Молча. Быстро. Слаженно. Как будто это не первый их пожар, а просто очередная вечерняя обязанность. А мы с братом стояли и смотрели.

Я помню это ощущение: как будто это не с нами. Как будто мы зрители. Как будто сейчас кто-то скажет «снято». Пожарные приехали позже. Осмотрели.

Составили протокол. Уехали. Тушить уже было нечего. А утром нас забрал старший дядя, мамин брат, дядя Аслам.

Два дня у дяди маму не покидало беспокойство. Она переживала не за телевизор. Не за стены. Она переживала за папу.

— Он вернётся... и расстроится.

И в этом было столько заботы, что даже немного неловко становилось за все эти сгоревшие вещи. Вся родня с маминой стороны собралась и устроила настоящий десант. Квартиру приводили в порядок так, как приводят в порядок что-то очень важное. Почти живое. А в день папиного возвращения мы дежурили на балконе.

По очереди. Нужно было вовремя его увидеть.

Выбежать. Встретить. Отвлечь.

Зафархон Алиходжаев Чтобы он не посмотрел вверх. Чтобы не увидел сразу.

Чтобы не расстроился. Папа пришёл. Поднялся. Открыл дверь. Посмотрел. Остановился. И... не расстроился.

Он обнял маму. И сказал: — Давно хотел ремонт сделать.

И в этот момент стало как-то тихо. Пожар, конечно, плохо, но есть вещи важнее. Например, когда один человек переживает, что другому будет больно. И когда другой делает всё, чтобы этому первому стало легче.

И, наверное, именно поэтому мы тогда не сгорели.

Потому что в этом доме было слишком много жизни.

Даже для одного старого телевизора. А потом, уже много лет спустя, я вдруг понял, что это было не просто красиво.

Это было про них. Потому что в последние недели их жизни всё стало ещё яснее.

Мама уже передвигалась на коляске. Папа лежал после инсульта и операции.

И каждый день мама подъезжала к двери его комнаты.

Останавливалась.

И никогда не въезжала на коляске внутрь. Она вставала.

И эти несколько шагов от двери до кровати проходила сама. Медленно. Через боль. Через метастазы.

Только потому, что у неё была одна мысль: папа увидит меня в коляске расстроится.

И, наверное, если собрать всё вместе: телевизор, пожар, дым, плоскогубцы, «Поле чудес», ведра соседей, папин смех и мамину упрямую походку становится понятно одну простую вещь.

Люди живут не тем, что у них есть. И даже не тем, что у них происходит.

Они живут тем, как они берегут друг друга.

Иногда шуткой.

Иногда молчанием.

Иногда несколькими шагами, которые даются больнее всего.

И если это есть значит, в целом всё было правильно.

Зафархон Алиходжаев